Тихим и душным вечером мы лежим за городом возле водоема. В воздухе перемешиваются тяжелые запахи шиши и рыбного шашлыка. Отмечая конец недели и вдыхая даблэпл, куда ни глянь на лежаках развалились арабы, они ведут неспешный разговор. Изредка доносятся негромкие, но различимые окрики – «Мохаммед!», так здесь вежливо подзывают беллбоев за новой порцией сладкого чая или углей. На глубине озера в голубом свете плещется глупая рыба-еретик, уже обреченная на костер.
Только мужчины собрались в этом месте, они знают Коран и ту суру, где написано про неравенство женщин и мужчин. Их жены сидят дома и воспитывают пятерых детей, они привыкли так жить и ничего другого им не надо. Мы с усмешкой вспоминаем наши харьковские пивные посиделки, куда девушки точно так же не допускались. Кесарю – кесарево, а богу – богово.
Неудобные топчаны заставляют ворочаться, неуклюже подгибая под себя ноги. Сладкий дым мгновенно уносится с губ, и заботливый пакистанец тихо удаляется, мастерски сменив истлевшие головни. Почему-то вспоминается холодная зимняя ночь, когда нас пригласили посмотреть на арабские танцы. Тогда мы долго ехали на джипе по пустыне, а после прошли в шатры, согретые раскаленными жаровнями, расставленными прямо на коврах. Поужинав целиком зажаренным барашком, мы сидели, наслаждаясь ритмичными ударами барабанов и исступленными телодвижениями танцоров…
Водитель-индус везет нас назад, спрашивает дорогу у каждого встречного, потому что свернув не в том месте, можно отмахать несколько лишних десятков километров по высокоскоростным развязкам шоссе. Мы пьяны шишей и жарким воздухом пустыни, хочется залезть на скоростной мотоцикл и сломя голову пронестись по гладкому гудрону, чтобы испить до дна эту удивительную ночь.